Александр Кулаков (old_v0rchun) wrote,
Александр Кулаков
old_v0rchun

Categories:

"Кандаурские мальчишки" 6

Глава Седьмая


Мы с радостью выскочили из душного клуба на улицу и врезались в такую кромешную темноту, что схватили друг друга за руки, чтоб не разойтись.
— Бабоньки, темнотища-то, как на том свете, — ужасался кто-то.
Какой-то парень храбро гоготал:
— Ого-ого… Девки, прижимайся шибче, дьяволы растащат.
Девки повизгивали и отшучивались.
Мы открывали и закрывали глаза — безразлично. И, лишь приглядевшись пристальней, различали угловатые контуры ближних домов.
Но тут посветлело; туча проползла, однако за ней следом потянулись грязные обрывки, то заслоняя, то освобождая луну. Волны света и тени начали перекатываться через деревню.
Мы пошли. Сбоку сквозь ночную серость проступала немая кладбищенская роща.
Колька остановился и глянул в ту сторону.
— Мишк, а ведь если прямиком чесануть, то у Шурки секунд в секунд будем. — Он выжидательно помолчал. — Тётка Матрёна живей нас придёт и всё ему расскажет. Тогда весь интерес пропал.
Я колебался, я просто боялся. Сейчас, может, самый разгар гулянья у скелетов, мы как раз и подкатим. Я высказал свои опасенья, но Колька не унялся.
— Эх ты, шкелеты! Да если бы нечистая сила была, то за церковь давно бы черти всех задрали. — Колька вздохнул. — А вообще-то сейчас как раз полночь… Ну, как? Смотри, уж люди-то разошлись… Ладно, пошли. Нечего трусить.
Мы двинулись. Мне казалось, что при каждом шаге под ногой что-то предостерегающе хрустит и шевелится, что вдали уже маячат белые костлявые уроды и слышится звон выеденных консервных банок.
Роща неумолимо надвигалась. Колючие мурашки бегали по моей спине.
Когда поравнялись с первыми могилами, Колька шепнул: «Бегом!» — и рванулся. Я — за ним. Но тут нахлынула волна темноты, и не успел я сделать трёх прыжков, как раздался Колькин вскрик, и он растянулся, а я уже летел через него, разбросив руки. Что-то вроде жеребячьего ржания вырвалось у меня из горла, но сразу осеклось, потому что я упал лицом вниз.
Я вцепился в сырую и холодную траву судорожными пальцами и замер, приникнув к земле, ни о чём не думая, но ожидая, что сейчас меня скрутят и куда-нибудь утащат. Вот уже тянут за ногу.
— Мишк, это я о крест запнулся, наверное, бык вывернул.
От простого Колькиного голоса я облегчённо вздохнул и расслаб.
— Побежали. Тётка Матрёна, поди, уж пришла… Или чо ушиб? — Колька на коленях, точно калека, подобрался ко мне.
Я сел. Кресты, чёткие при лунном свете, опять затуманили моё соображение.
— Да, да, — прошептал я. — То есть нет, я не ушибся… Только потерял патроны… Колька, что это там белеет?
— Где?
— Вон…
— Это ж берёза. Да ты не зырь по сторонам-то, не пугайся… Растяпа, потерял. Ищи…
Я боязливо зашарил рукой по влажной траве, оправдываясь:
— Ещё бы. Я через тебя чисто самолётом перемахнул, можно было голову свернуть.
— Ладно, ищи. — И сам он суетливо заёрзал по земле.
Мы были как полоумные, собирающие ночью ягоды.
Я уже озяб. Штаны на коленях промокли, и эта холодная мокрота захватила не только ноги, но отдавалась во всём теле, заставляя вздрагивать и втягивать шею в плечи.
Одного патрона никак не могли найти. Мы истоптали, наверное, порядочный круг — и всё без пользы. Ведь где-то лежит, безмозглый. Я уж про себя бормотал: «Чёрт, чёрт, пошути да отдай!» Колька начал посапывать. И вдруг откуда-то снизу донеслось громко и ясно:
— Кха! — А потом ещё раз: — Кха!
Я попятился и упёрся в Колькин живот. Колька мгновенно и цепко обхватил меня руками, и так мы замерли перед этим звуком.
— Кха-кха, — раздалось уже ближе и чётче.
От моей головы, казалось, остались одни глаза и уши.
Я не боялся, потому что ничего не чувствовал. Я просто всматривался в сумрак, чего-то ожидая. И когда возникло чёрное живое пятно, я даже не вздрогнул. Я упёрся в него взглядом расширенных глаз и, не моргая, следил за ним, пока оно приближалось. Я даже не сразу сообразил, что это — человек, хотя очертания головы, рук и ног разобрал тотчас, как фигура появилась. И вообще я будто стал существом неживым, до того полным было оцепенение и испуг.
Человек поравнялся с нами, остановился по другую сторону могилы с поваленным крестом, кашлянул и пробормотал хрипло:
— …Агитируют-агитируют, дурачьё… — Он сплюнул. — Всё равно крышка всем!
Колька, не выпуская меня из своих рук, удивлённо шепнул:
— Дядя Тихон…
Человек харкнул и пробормотал ещё что-то злобное.
— Дядя Тихон, — окликнул Колька, поднимаясь.
Дядя Тихон, точно падая на спину, метнулся от нас, но тотчас остановился.
— Кто здесь? — спросил он.
— Это мы с Мишкой.
Дядя Тихон медленно, будто подкрадываясь, подошёл.
— Вы? А что вы здесь делаете?
— Патрон ищем. Мишка патрон потерял, так вот мы и ищем. Нас наградили… от имени…
Колька замолчал, потому что дядя Тихон схватил пальцами его голову, повернул лицом к луне и, пригнувшись, стал всматриваться в него своими впалыми глазами.
— Да это мы… мы… — робко уверял Колька.
Дядя Тихон разогнулся и, словно с неба, проговорил:
— Я узнал вас…
— Дядя Тихон, у вас нет спичек?
Тот отрубил:
— Сейчас война, сейчас ничего нет, ничего! — повернулся, глухо, с бульканьем кашлянул и пропал в темноте.




— Чудной какой-то, — прошептал Колька и поёжился.
Он переступил ногами и ойкнул, потом нагнулся и что-то поднял.
— Вот он, Мишка. — И он сунул мне патрон, холодный, как льдинка.
Мы пустились наутёк от этого сумрачного места, от зловещих могильных бугров, от заводных скелетов, у которых сегодня, должно быть, поломался завод.
От стремительного бега у меня зачесались пятки, и даже не сами пятки, а что-то внутри пяток. Перевели дыхание мы только у озера. Оно было тёмным и безмолвным. Силуэты застывших камышей смутно виднелись у того берега.
Шуркин огород упирался прямо в воду. Дом стоял выше, полускрытый подсолнухами. В одном окне колыхался неровный, слабый свет. По межгрядной тропинке мы поднялись к избе и на пороге столкнулись с тёткой Матрёной. Она не удивилась, а только спросила:
— Вы что это задами шляетесь?
— Мы чтоб быстрей, — объяснил Колька.
— Ничего себе — быстрей. Я уж к Дарье успела зайти, а они только что заявляются. Ну, проходите.
Комнату освещала лучина, свесившись с края голого стола. Пламя её пошатывалось, то удлиняясь и коптя, то укорачиваясь и делаясь ярче.
Шурка ползал на коленях, низко наклонившись к полу, как собака, вынюхивающая след.
Когда мы вошли, он поднял голову и тихо произнёс:
— Иголку потерял… И пошто это иголки делают такими маленькими?
— Как Нюська? — спросила тётка Матрёна и тут же, положив на шесток какой-то свёрток, прошла за печку, где стояла Нюськина кровать. Оттуда сказала: — Брось ты елозить-то по полу.
Шурка поднялся и стряхнул пыль со штанин. На одной из них выделялась свежая, неумело пришитая заплата.
— Нюська бегать будет — наколется.
Он ещё раз глянул на пол, выдвинул лучину, чтоб огонь не тронул стола, и подошёл к нам:
— Поди, весело было?
— О! — начал Колька, но я прервал его, тряхнув за штаны.
— Нет, — чуть не брезгливо протянул я. — Фашист по сцене — как это… как супоросная свинья. Ну и… собраньичали… В общем, глянь. — И я протянул ему патроны.
Шурка быстро схватил их, неуверенно потряс, подскочил к лучине, со всех сторон осмотрел и проговорил, сложив губы воронкой:
— У!.. Патроны!.. — По его серьёзному лицу разбежались лучики удивления и радости.
— Настоящие! — гордо дополнил Колька.
Мы расположились на полу и выстроили патроны, как солдатиков.
Шурка принёс ружьё и зарядил его.
— Как раз!
— Ура! — воскликнул Колька. — Теперь эге-ге, бандиты!.. В правый глаз двумя взрывачими!..
— Не орите шибко-то, — сказала тётка Матрёна. — Нюська хворает, а они орут как бешеные.
— А к ней можно?
— Нашли невидаль… Да уж пройдите.
Захватив лучину, мы прошли за печку.
Нюська лежала в старенькой деревянной кроватке. К кровати был прибит металлический полированный набалдашник, на котором, как мы появились, вспыхнул крошечный огонёк. Нюська лежала на спине, высвободив из-под одеяла руки и легонько перебирая тонкими пальчиками. Она посмотрела на нас без всякого выражения. Её лицо неприятно осунулось и пожелтело.
— Ты чего это захворала? Ты давай не хворай, — сказал я. — Нюська, а чего ты хочешь? Хочешь живого бурундука? Поймаем…
Нюська промолчала, глотнула слюну и медленно моргнула.
— Ну, хлопцы, хватит.
Наши головастые тени скользнули по стене и замерли на двери.





Тётка Матрёна взяла с шестка свёрток, развернула его. Мы увидели кусок мяса и переглянулись. Это, конечно, от Хромушки.
— Ну, ступайте, ступайте, — полушёпотом заговорила тётка Матрёна. — И что за гуляки, не уторкаешь никак! А утром что, грабли в форточку — да стягивать одеяло?
У всех мужиков и баб был к нам одинаковый подход, без хитростей и без намёков. Если надо — мигом выставят вон, если надо — усадят за стол, набедокуришь — отругают сплеча. Мы привыкли к этому и поэтому не дулись и не косились ни на кого.
Едва мы вышли за ворота, я толкнул Кольку в бок.
— Кольк, а не мешало бы нам по патрону, а?
— Эге!
— На всякий случай, пусть и без ружья, да? Вытащишь его из кармана: «Видишь, мол, эту штуку?» Он сразу задрожит и — дёру!
— Кто?
— Ну, кто? Кто-нибудь…
— А-а!
Друг понял меня. Этот кто-то, родившийся сегодня в нашем сознании после встречи у зарослей, не имел определённого лица, но имел определённую хватку, хватку врага.
Тёмная улица была пуста и тиха, только изредка где-нибудь тявкала собака да спросонья гоготали гуси.
— До побудки, — буркнул Колька возле нашей калитки и побежал домой.
Я, покосившись на дом Кожихи, быстро рванулся к двери, но на крыльце налетел на неподвижного толстого человека. Я ойкнул и отпрянул.
— Что, обормот, испугался? — Толстый человек раздвоился: это были Анатолий с Нинкой.
— Я… не испугался, я так… А что это вы обнимаетесь?
Нинка рассмеялась. Анатолий, обхватив её за плечи, ещё плотнее прижал к себе и ответил:
— Чего же нам не обниматься?.. Эх, братуха, погоди вот, вырастешь — тогда мы потолкуем с тобой об этом деле. Ясно?
— Пропустите меня, — вздохнул я.
Я забрался на мамину кровать, накрылся одеялом и сжался в комок, как кот. Мягкая постельная прохлада быстро растаяла от моего тела, и я, повернувшись на спину, вытянулся во весь рост.
Спать не особенно хотелось, и я задумался. Я перебрал по порядку все события сегодняшнего дня. Он показался мне необычайно длинным, так что сразу не представишь.
Я закрыл глаза, чтоб сосредоточиться, но, наоборот, всё замелькало с ещё большей быстротой: заросли тальника, тёмная фигура в кустах, дед Митрофан, злой Фёдор у комбайна, осина с бороньими зубьями в стволе, фашистский генерал на сцене, чем-то похожий и не похожий на маму, но вдруг раздался выстрел и на скрипучий помост ворвался отец. Оказывается, разведчик — это он, только почему я не узнал его тогда? Я бы опрокинул стол и бросился к нему на шею, и никто бы не рассмеялся, все бы расплакались, переживая радость нашей встречи.
Но вот отец тряхнул головой и превратился в Анатолия. Мне захотелось открыть глаза и посмотреть на портрет. Но отяжелевшие веки были неподатливы. Я ещё слышал, как пришли Анатолий с Нинкой, как они возились, расстилая фуфайки. Потом донёсся голос Анатолия: «Ах ты, соловей-разбойник!» Потом — шёпот Нинки: «Я не соловей, я — соловьиха»…
Tags: "Кандаурские мальчишки", Мне нравится
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments