Александр Кулаков (old_v0rchun) wrote,
Александр Кулаков
old_v0rchun

Categories:

"Кандаурские мальчишки" 9

Часть Вторая




Глава Первая


За тайгой разгоралась заря. Малиновый снизу, красный и жёлтый сверху, полукруг восхода был огромным, неизмеримым — значит, солнце вот-вот появится. Я потянулся, сбрасывая с себя последние путы сна.
Мама таскала воду из озера и сливала в кадку, полуврытую в землю. Я взялся докладывать поленницу.
Веснодельные дрова были тяжёлыми и крупными, некоторые прямо в полчурбака. Я выбирал те, что под силу, и укладывал их сплошным срубом. Ребристые поленья больно резали пальцы. Полуотщеплённые острые лучины, скрыто прижавшись к древесине, ждали неосторожного движения, чтобы вонзиться в ладонь, но я их различал и зло обламывал. Поленница благополучно росла.
Вышла бабушка Акулова, зевнула, перекрестила сперва рот, потом живот, посмотрела по сторонам.
— Эгей, бабушка! С добрым утром.
— С богом, сынок, — ответила старушка, не глядя на меня, отвязала от пояса платок, служивший передником, накинула на голову, подбила под него разлохматившиеся непослушные волосы, почесала макушку прямо через платок и спустилась с крыльца.
— Ребятишки ещё спят? — неуверенно спросил я.
— Меньшой давеча шевелился, спрашивал: хлопцы угнали, говорит, овец?
— Нет, не угнали. Вы ему скажите, мол, не угнали.
— Я ему и говорю: нет, мол, не угнали, спи… Нет ведь, егозит… На такой-то перине егозить! Грех божий! Только носы и видно, утопли оба… Нападёт же заботушка на такого мальца… Вы что, уговорились пасти вместе?
— Нет, но…
Бабушка Акулова не дослушала меня и с богом на губах ушла в огород.
Во дворе появилась мама, гибкая и плавная под тяжестью вёдер. Я бросился к ней навстречу, горячо шепча и кивая на дом Кожиных:
— Мам, баба Акулова говорит, что Витька спрашивал про нас, угнали мы стадо или нет. Неужели ему охота с нами, а?
— Наверно. — Мама поставила вёдра на ступеньку крыльца. — Они и меня вчера спрашивали про вас. Из-за бандита вы теперь знаменитыми стали! А тут ещё змея добавилась… А я у тебя книжку видела. Это чья?
— Ихняя.
— Значит, ты познакомился? Это хорошо. Теперь надо подружиться.
Мне хотелось сказать, что я не против, что мне понравилось, как Витька легко и толково рассуждает о Гулливерах и Мюнхаузенах, но я промолчал.
Солнце уже по пояс выбралось из таёжного плена. Сама тайга, вернее, часть её тёмной кромки растворилась, расплавилась вокруг солнечного полукруга. Мне на миг представилось, что у солнца есть тонкие, хрупкие ручки и оно, с трудом выжимаясь на них, напряжённо поднимается, как мальчишка из погреба.
Мама сварила груздянку с галушками. Пока я, посапывая от удовольствия, ел, она разыскала в сенях мои сапоги и, обстукав о косяк, занесла в избу. Последний раз я в них шлёпал весной, тогда же нечищенными и забросил; и вот теперь они стояли пятнисто-серые, ссохшиеся до одеревенения, с загнутыми носками. Даже с тонкой портяночкой нога не лезла. Я тужился, злился и, пока обувался, не раз помянул «добрым» словом всех змей. Ногу давило при каждом шаге. Я морщился, но не охал.
— Ничего, походишь — разомнешь, — успокоила мама. — Не забудь котомку.
— Не забуду. — Чтобы размять, я топал по полу до боли в ступнях.
Под окном щёлкнул бич.
— Это меня.
— Беги. — Мама легко подтолкнула меня к двери.
Я знал, что сейчас она станет у окна и будет наблюдать.
— Ой! — спохватился я. — Книгу-то! — Сбегал в горницу, схватил её и спрятал за пазуху.
Когда я выскочил на крыльцо, ребятишки молодцевато поддёрнули штаны и, желая выгнуть грудь, выпятили животы. Их было трое: Колька, Шурка и Петька Лейтенант. Я сразу понял: Петька организовал этот куцый строй. Лейтенантом его прозвали за пилотку и брюки-галифе, которые он не снимал с себя всё лето. Вот и сейчас он стоял в боевом наряде, браво надвинув пилотку на один глаз и кося другим. Петьку не смущало ни то, что галифе стянуты где-то под мышками, ни то, что в пилотку вместо звезды ввинчен железнодорожный крестик.
— Смирно! — крикнул он, стоя первым по росту.
Ребятишки вытянулись.
— Щас, — вдруг засуетился Колька, быстро сдёрнул сапоги, точно выпрыгнул из них, торопливо поставил рядом и замер.
Мы рассмеялись.
— А знаешь, что за это на фронте делают? — спросил Петька Лейтенант, мигом спугнув со своего лица весёлость, и так выразительно глянул на нас одним глазом, что мы поневоле проглотили смех.
Нет, что делают за это на фронте, мы не знали.
— Расстрел! — резко выпалил он.
— Как?!
— А напрямик. Выскочил из строя? Выскочил. Бац — и каюк! — Петька руками изобразил падение тела и глазом упёрся в нас. Он любил производить эффекты и следить, здорово ли они ошарашивают.
Чаще всего они действительно ошарашивали.
Я до сих пор помню знакомство с Петькой. Он был первым мальчишкой, с которым я познакомился по приезде в деревню.
Но перед этим я узнал Анатолия.
Мы только что сгрузили с машины пыльные вещи и беспорядочно составили их в сенях у тётки Феоктисты. Девчонки любопытно глазели на меня из-за стола, а я неуверенно жался к порогу.
— Драться любишь? — вдруг спросил какой-то парень, выходя из горницы.
Я оторопело смотрел на него. Драться мне приходилось с вредной соседской девчонкой, но я скрыл это.
— Нет.
Парень присел. Глаза лукаво шныряли.
— Нет? — с сожалением двинул губами в сторону. — Надо учиться. Наши обормоты лихо сталкиваются. — Я — Анатолий, так сказать, брат через одно колено. Пошли рыбачить.
И он повёл меня на озеро. По скользкому бревну мы перешли на камыш, где и устроились, как в беседке. Гальяны лезли к крючку, словно гвозди к магниту. Поплавок ни на секунду не замирал. Мы прихватили с собой ведёрко, наполнили его водой и пускали в неё рыбёшку.
— Их лучше всего портками ловить, — раздался вдруг над моим ухом незнакомый голос.
Я оглянулся. Передо мной стоял мальчишка моих лет, только гораздо выше, в штанах, до колен промокших и обвитых тиной, точно он пророс сквозь камышовую толщу. Если все человеческие головы по форме разделить на огуречные и тыквенные, то у него была чисто огуречная голова — вытянутая. Я обернулся к Анатолию.
Он задорно подмигнул и сказал:
— А ну, Петро, покажи своё мастерство.
Петька не задумываясь сдёрнул портки, связал узлом штанины, набросал внутрь хлебных крошек и, как был голый, бухнулся в камыш, раздвоив его и головой повиснув над заводью. Быстрое движение рук — и заплатанные штаны, пузырясь и шипя, погрузились в воду. Меня так поразило это безмолвное проворство, что я забыл о своей удочке. Петькино лицо натужно покраснело, руки неподвижно замерли в воде.
— Хоп! — вдруг выдохнул мальчишка и решительно потянул свой невод.
Червяком перевернувшись на спину, он над головой пронёс штаны и шлёпнул себя ими по ногам.
— Думаешь, нету? — улыбнулся он. — Эге… — Расправил мокрое тряпьё.
И правда, в неглубоких складках, оживляя их, трепыхали упругие гальяны. Их было около десятка.
— Вот ведь балбесы, в штаны лезут, — удивлённо проговорил я.
— А ты нырни, открой рот и поболтай языком, — набьётся чище, чем в мордушку… Хочешь, испробую?
— Ладно, друг, верим, — прервал Анатолий. — Ты вот напяливай живей свою амуницию, нечего красотой-то щеголять.
Петька хотел было из штанов вытряхнуть рыбёшку к нам в ведёрко, но Анатолий отвёл его руку:
— Вот ещё, будешь тут поганить рыбу.
Петька безобидно пожал костлявыми плечами и высыпал трепещущих гальянов прямо на измятый камыш, который пропустил их, точно сито. Не спеша надел он штаны, вытянул несколько штук обратно за скользкие, будто намыленные хвосты, живьём пихнул их в рот и захрустел, как сухарями. От этого хруста мне свело губы в сторону и всего передёрнуло. А Петька спокойно проглотил эту нечисть и выплюнул две головы в воду. Стаи рыб, точно пули, пущенные в одну мишень, кинулись к ним и стремительно умчали в глубину головы своих бедных собратьев.
Это был первый Петькин номер. Были и ещё, да где их все расскажешь.
Летом прошлого же года мы частенько забегали на маслозавод, в «машинное» отделение. Это была пристройка к маслозаводу, где ребятишки постарше гоняли по кругу здоровенного безрогого быка. Его впрягали между двух толстых оглобель, и он крутил чугунное зубчатое колесо, от которого тянулся вал. Этот вал прямо сквозь стену уходил в здание, где и вращал машины, сбивающие из сливок масло. Так вот, когда мы появлялись, ребята уходили купаться.
— Только чтобы не останавливать быка, — наказывали строго они. — А то будет вам и нам.
— Нет. Что уж, мы совсем… — уверяли мы, пристраивались на оглобли да катались, помахивая прутами.
Нас было трое: я, Петька и Шурка. Колька тогда не поспевал за нами.
И вот однажды, только хлопцы смотались и только мы пристроились поудобнее, я даже фуфайчонку прихватил, чтобы мягче было, как бык остановился и, сопя слизистыми норами ноздрей, покосился на нас.
— Чо пялишься? Крути давай, — спокойно упрекнул его Шурка.
Бык только махнул хвостом. Три прута угрожающе повисли над его боками.
— Но!
Это не помогло. Лишь хвост дерзко промелькнул перед глазами. Мы хлестанули быка, оставляя на боках светлые полосы. Бык нервно передёрнул кожей, точно отгоняя мух.
— Вот уж чисто скотина, — проворчал Петька и подскочил к бычьей морде. — Пойдёшь ты или нет?
Мы ещё несколько раз скрестили свои прутья на мускулистой спине быка, но тот остался неподвижным.
— Интересно, о чём думает эта башка? — вздохнул Петька, влез на оглоблю и вдруг прыгнул быку на спину.
— Куда ты, дурак?! — крикнули мы испуганно, зная, что бык никого не терпит на спине.
Бык сперва резко выгнул хребет, подбрасывая Петьку, потом начал лягаться и рваться из постромок, угрожая разнести на куски всю механизацию.
— Слазь! — орали мы, отступив в прорубу в стене, чтобы в случае чего выброситься на улицу.
Я уже перекинул через подоконник ногу, собираясь крикнуть кого-нибудь из взрослых, — ведь прибьёт бычина Петьку, как божью коровку. Но тут Петька как-то ловко оттолкнулся от ходившей ходуном бычьей спины и шлёпнулся у стены. Мы подскочили к нему.
— Ты что, рехнулся. Он же тебя мог в лепёшку расшибить!
— Ничего, — вставая и отряхиваясь, ответил Петька. — Я его всё равно объезжу! — И двинул кулаком быка между рёбер.
— Объездишь на свою шею. Глянь-ка на него!
Бык разгорячённо сопел и косился на нас кровавым глазом, но не двигался. Мы растерянно топтались на месте, не зная, что делать.
— Может, за хлопцами сбегать? — робко предложил я.
— А! — вдруг вспомнил Шурка. — Он, наверное, пить захотел. Они его часто водят на озеро.
Мы медлили. Уж слишком рискованно было освобождать от постромок этакую громадину. Петька решился. Точно забыв бычью спесь и дикость, он подошёл к нему, заглянул в его бездонные злые зрачки и дёрнул супонь. Упругий хомут разошёлся. Петька перевернул его и рывками снял, после того как мы с Шуркой отвязали от оглобель верёвки.
— Может, лучше за хлопцами сбегать? — побаивался я.
— Справимся, — уверил Шурка.
Бык сам направился к дверям смирно, без ярости. Петька выскочил вперёд. Мы, успокоенные, пошли сзади. Дальше случилось неожиданное. Возле выхода, снаружи, впривалку к стене, лежали брёвна: «машинное» отделение достраивалось. Так вот, выйдя, Петька вскочил на них и, как только бык поравнялся с ним, кошкой бросился ему на хребет. Сперва бык опешил, потом как вскинул зад — ноги чуть притолоку не зацепили, на нас даже ветер пахнул. Но Петька успел подвинуться вперёд и вцепиться в мощные складки на шее. Шарахнувшись несколько раз в стороны и не сбросив мальчишку, клещом вцепившегося в спину, бык задрал хвост и с рёвом пустился по улице.
Мы закричали. Из маслозавода выскочили девки, заохали:
— Ой, ведь укокошит мальчонку!..
— Вот до чего игра доводит…
— Не играл он! — кричали мы. — Он по правде.
— Всё равно, у вас и правда шальная… Ох, матушки мои, что это там? Никак, убился.
Из подворотни выскочила собака и кинулась быку наперерез, тот испугался и круто свернул в чей-то двор. Верхней перекладиной ворот Петьку сбило с бычьей спины, чисто состругнуло. Он остался неподвижно лежать в пыли у плетня. Пока мы подбегали, он сел, держа руками окровавленную голову. Кожа выше лба раздвоилась, как губы.
— Я всё равно… его… объезжу, — прошептал он сквозь слёзы.
Петька больше недели лежал в больнице. За это время в колхозе побывала какая-то комиссия. Оказалось, что у наших соседей, в другом колхозе, нету порядочного быка, а у нас их три. Как там сделали — неизвестно, только после этого в «машинное» отделение ввели кобылу.
И к лучшему, иначе б тот дьявол доконал Петьку.

Да, Петька любил ошарашивать!
Пока ребятишки смеялись над его угрозой: «Бац — и каюк!» — и пока Колька, усевшись на землю, усердно, как девчонка кукол, пеленал свои ноги цветастыми тряпками, я искоса поглядывал на крыльцо Кожиных. Ждал и тревожился: неужели спят ещё? Я говорил как можно громче и даже ни с того ни с сего свистнул, может, резанёт им по ушам, но — нет.
— Ну, айдате, хватит беситься, — перешёл к делу Шурка.
Уходить было нельзя.
— Э, погодите, надо ж огурцов нарвать, — вспомнил я.
— Дуй живо, по-военному, — заметил Петька.
Но я не спешил. Осмотрел капустные вилки, вернее, листья, начинавшие свёртываться в вилки, провёл рукой по мягкой податливой ботве моркови, сорвал несколько перьев лука и тогда только зашарил по огуречным гнёздам. Тяни не тяни, а час между грядок не пробудешь.
Когда я накидывал верёвочную восьмёрку, привязанную к плетню на кол калитки, послышался знакомый скрип дверей. Я оглянулся. На крыльце, в одних трусах, худой, как общипанный рябчик, стоял Витька и растерянно, даже испуганно, смотрел то на меня, то на притихшую троицу.
Никто ни звука.
Я понимал, что тут мне нужно действовать, но как?.. (То что напечатено в моей книге, 1963-го года издания: Наконец неувереннопроговорил: - Мы уже собрались...
- А... - протянул ВАитька, глотнул слюни, подавился, кашлянул, а взгляд опять - скок-скок, такой боязливый, придавленный.
- Ты, может... пойдёшь с нами?
- Так я в трусах...
Раговор завязался..., Я шагнул к жердевой перегородке,
- А ты оденься ...) Спасительная мысль явилась! Я выхватил из-за пазухи «Синдбада-морехода» и помахал им говоря:

— С собой берём. Можно?
— Конечно, — без раздумий ответил Витька, а взгляд опять — скок-скок — неуверенно-вопрошающий.




Я осмелел:
— Ты, может, с нами пойдёшь?
— Так я в трусах.
— А ты оденься. Штаны натяни, сапоги, если есть, ну и всё остальное, — шагнув к жердевой перегородке, пояснил я, как будто Витька был дикарём, никогда не видевшим никакой одежды.
— Есть! Всё есть! — торопливо, для верности махнув рукой, сказал он и, глянув на моих друзей, тише спросил: — А где мне вас искать?
— Мы подождём, только быстро.
— Я мигом! — И он исчез в избе.
Ребята недоуменно уставились на меня.
— А если он заблудится, кто будет отвечать? — заносчиво спросил Колька.
— Мы! — ответил я. — И ты в том числе!.. Подумаешь, храбрец вояка нашёлся! Где это он заблудится, в трёх талинах, что ли? — рассердился я.
— Ладно вам! — пристрожил Шурка.
А Петька заметил:
— Видели, какие у него ручки? Былинки! Такой в армии сразу пропадёт!
— А с чего бы им раздуться, рукам-то? Ни коров, ни свиней не держали, навоз не чистили, сено не возили! Дрова колоть — нанимают! Огород копать — нанимают! Неужели все городские такие? — с удивлением рассудил Шурка. — А это хорошо, что ты книжку взял! Я Нюське сулил пересказать, что вычитаем.
Петька Лейтенант склонил огуречную физиономию над моим плечом.
— Должно, сказка?
— Должно, — ответил я. — Вишь, какие волны взбеленились, а этот за мачту ухватился.
Сунулся и Колька, оттянув книжку книзу.
— На наш Кандаур небось две-три такие волны — и с головой.
Скрипучая дверь стремительно откинулась, и на крыльцо шагнул Витька, в серых брюках до пяток, в ботинках и в белой рубахе.
— Значит, пасти? — проговорил вдруг Петька.
Витька замер на приступке.
— Пасти…
— Ладно, попасём. — Ребята повернулись и неторопливо двинулись к скотному.
Я кивнул Витьке:
— Айда.
Я шёл на полшага впереди, скользя взглядом по земле, видел только Витькины шныряющие ботинки, носки которых черно сверкали, будто смазанные гусиным салом. Чувствовал, что и Витька смотрит в землю.
Колька изредка оглядывался, перекидывая ружьё с плеча на плечо, и что-то говорил Шурке.
— А почему Толька не пошёл? — спросил я.
— Он сегодня занят.
— Чем?
— Он модель делает.
— Кого?
— Модель планёра. Не настоящий планёр, в котором люди, а маленький, но тоже летающий.
— А как это он?
— Он умеет… Третий день возится, сегодня кончит.
— И полетит?
— А как же.
Меня разжигало любопытство. Я вспомнил Колькин рассказ.
— А… Это, наверное, ж-ж-ж… — Я шоркнул ладонь о ладонь.
Витька улыбнулся.
Мы впервые так близко встретились взглядами, и я различил, что глаза у него голубые, до того голубые, что у меня, наверное, голубеет лицо от его взгляда.
— Нет, то — муха, а это совсем другое… Вот у самолёта есть пропеллер. Знаешь?
— Знаю. Он вертится и тянет самолёт.
— Да. А у планёра нету такого пропеллера. Его самолёт на буксире утягивает в воздух и там отцепляет. Планёр летит сам, он лёгкий.
Для меня это было ново и интересно. Но чем больше я спрашивал, тем больше было непонятного.
Дед Митрофан встретил нас радостным восклицанием:
— Ого! Целой гвардией нагрянули. Дело-то в аккурат идёт!
Пройдя конюшню, мы остановились у окошка. Шурка втиснулся было в него, но Витька вдруг сказал:
— Дайте я пролезу…
Шурка замер в окошке, неудобно заломив шею, повернув голову, и покосился на Витьку.
— Что, нельзя? — растерянно спросил тот.
Шурка вылез из щели, окинув Кожина взглядом, и вздохнул.
— У тебя ничего похуже не нашлось?
— Чего — похуже?
— Да всего: и штанов, и рубашки… Побарахлистее.
— Нету побарахлистее.
— Здорово… Ну, лезь. Только не бойся овец, ори на них шибче.
Витька свободно проскользнул меж брёвен и очутился перед голодными овечьими глотками. Овцы хлынули к нему, блея с дрожью в голосе и напирая, точно он был дверью на улицу. Витька, раскинув руки в стороны, безмолвно и плотно прижался к стене. Некоторые овечки опробовали на вкус его штаны; один баран, видя неподвижную смиренность человека, храбро выставил вперёд полозья рогов.
— Ты что застыл, как Исус Христос на кресте! — закричал подоспевший Шурка и отогнал овец. — Это же свой, куда жмёте! У… морды! Пнул бы как следует. Долго ли ро́гом кишки выпустить.
Когда вышли на солнце, во двор, разглядели, что брюки у Витьки измусолены овечьей слюной, на белой рубахе сзади чернели полосы, ботинки потускнели.
— Боевое крещение, — подытожил Петька Лейтенант.
— Жалко, что у вас нет побарахлистее одёжи, — ещё раз сказал Шурка. — Ничего, будет.
Витька покраснел, отряхнул штаны.
— Толя теперь меня не узнает.
Мы впятером шли по улице, шагов на десять друг от друга. Чертило оглядывался — такую цепь ему не удастся пробить.
С литовками за плечами, с узелками, из которых торчали зелёные горлышки бутылок с молоком да кончики брусков, шли к месту сбора бабы, не сторонясь стада, прямо против течения. Овцы обтекали их, как поток камни, смыкались снова и тесной волнистой гурьбой трусили по дороге.
— Как житьё, ребятьё?
— Хорошо, — отвечали мы.
— То-то… Ну, передавайте привет.
— Кому?
— А кто встретится.
Шли дальше.
— Тётка Василиса, вам привет!
— От кого?
— Бабы тут проходили.
— А ну их к лешему, баб. Вы мне от мужика весточку достаньте…
Дома кончались, и мир тотчас раздвинулся. Всё стало ясным и досягаемым: и тайга справа, и пшеничное поле с грядами колков слева, и Клубничный березняк прямо. Почему у человека только два глаза и оба с одной стороны? Надо штук пять, со всех сторон, чтобы видеть сразу всё вокруг, а не вертеть головой; это, конечно, не трудно, но, пока разглядываешь одно, другое, только что увиденное забывается, и приходится опять оборачиваться.
Овцы свернули в лог. Впереди на дороге, отыскивая зёрна, скакали и каркали вороны. Я не люблю больших птиц. В них теряется вся птичья аккуратность, игривость и лёгкость. И голос: не тонкий и волнующий, а гнусавый и ругательский. И смотреть-то на них безрадостно: не птицы, а крылатые идолы. Я швырнул в ворон огрызком огурца.
Спускались вниз недалеко от кладбища. Колька приблизился к Витьке.
— Вон, смотри, ваш крестик, беленький. Вон, — показал он.
Я шлёпнул его по руке и крутнул пальцем у виска: мол, пень ты, Коляй, берёзовый, а Витька спокойно ответил:
— Я знаю, где наш крестик.
Он, может, на время забыл о матери, так нет, напомнить надо, чёрт пельменноухий!.. Чтобы сбить, наверно, неприятную паузу, Витька спросил у меня:
— А что надо делать, чтобы пасти?
— Что делать? — повторил я и сразу вспомнил пресс-конференцию Анатолия, которая нам ничегошеньки не дала, поэтому ответил просто: — Надо следить, чтобы овцы не лезли куда не следует и чтобы не терялись — вот и всё!.. Ну и защищать их в случае чего!
Петька услышал наш разговор.
— Ты вот что, — приблизившись к Витьке, с тайным лукавством проговорил он, — забегай сбоку и лай — гав-гав! Главный овечий страх — перед собакой! А у нас её нету! Столько пастухов — и ни одной собаки!
Кожин, сперва любопытно слушавший его, нахмурился и ответил:
— Зато у вас верблюд есть.
— Кто?
— Верблюд!
— Какой верблюд?
— Двуногий.
Петька удивлённо пожал плечами:
— Никакого верблюда у нас нет. Э, ребя, он говорит, что у нас есть верблюд!
Мы тоже оказались в недоумении, но Шурка вдруг рассмеялся.
— А ведь есть!
— Где?
— Это ты, Петька.
— Я?
Витька улыбнулся и простодушно подтвердил:
— Конечно, ты. Кто считает других глупыми, тот — верблюд.
Мы с Колькой захохотали, а Петька, сдёрнув вдруг с головы пилотку с железнодорожным крестиком и крепко зажав её в руке, свирепо перекосил огуречную физиономию и надвинулся на Витьку.
— А ты, неженка, чуешь это? — И он подпёр кулаком Витькин нос.
Шурка отвёл Петькину руку:
— Не прикладывайся, коль заработал.
Но Петька продолжал угрожать.
Витька стоял немой и бледный, не отступая, не защищаясь и не отговариваясь.
— Ты же его первым к собакам причислил, — упрекал я, размахивая руками.
— Я его к собакам не причислял, — начал уступать Петька. — А знаете, что за это на фронте делают?
— Знаем. Расстрел. Бац — и всё! — готовно ответил Колька, не принимавший ни Петькину, ни Витькину сторону. Втайне ему, наверное, хотелось драки.
Но Петька промолчал. Он только поддёрнул свои ушастые галифе да прижал их к телу локтями.
Мы брели по мокрой, росистой траве, как по мелководью. Сапоги мои размякли и перестали жать, хотя носки остались загнутыми, как у лыж.
День снова обещался быть солнечным, тихим, душным. Шурка уверенно заметил:
— Ох и трахнет грозища после этаких деньков, ох и трахнет! Только берегись!
Колька жаловался, что не удалось отомстить Граммофонихе. Он до полуночи разыскивал свинью, но не нашёл. Правда, у соседа в ограде пыхтел здоровенный хряк. Но едва Колька подобрался к нему, чтобы сперва уговорить, задобрить, а потом потихотьку выгнать, как этот хряк пронзительно завизжал, будто его режут. Выскочила хозяйка. Кольке пришлось отсиживаться в тени, а затем огородами прокрадываться на другую улицу, чтоб не потревожить проклятого кабана, а то он опять всполошится. Но пусть! И это он учтёт, и то, что три раза свалился в крапиву — щёки даже подушками вздулись. За всё сразу отплатит.
Петька его поддержал, сказав, что дело стоящее, что это по-военному — мстить, и что он, Петька, поможет, потому что у него самого есть зло на Граммофониху.
Где-то загудел мотор самолёта. Шум нарастал. Самолёт появился со стороны полей, небольшой, с двумя ярусами крыльев. Он шёл низко, точно собирался приземлиться и выбирал место. Но над болотом набрал высоту и уплыл куда-то за тайгу.
— Что это он здесь болтается? Летел бы на фронт, там небось нужнее, всё лишнюю бомбу швырнул бы, — проговорил Петька, взглядом проводив самолёт.
— На фронте и без него хватает. И не таких, а быстрых. А этот как супоросная свинья. Фрицы их только и поджидают, чтоб сбить, — рассудил Шурка.
— Так ведь и быстрых тоже сбивают, — вставил я.
— Быстрого не собьёшь, — вмешался Колька. — Ага ведь, Шурка?.. Это вроде ласточки, ага ведь, Шурк?
— Ещё бы! — убеждённо сказал Петька, будто его спрашивали.
— Нет! — перебил вдруг Витька. — Нет, неправда… И быстрых сбивают. Мой папа летал на истребителе… Сбили!
Мы разом оглянулись на него и несколько мгновений рассматривали его, словно он упал к нам с неба.
— А как? — спросил я.
— Об этом не писали. — Витька вздохнул. — Погиб геройски — и всё.
— Геройски? — уважительно переспросил Колька. — Может, он таранил?
Витька пожал плечами.
Налетел порыв ветра, волной прокатился по Клубничному березняку, раздувая зелёное пламя листьев, и, обессилев борьбой с ними, застыл где-то в вершинах.
— Конечно, и быстрых тоже… — замялся Петька. — Но всё же…
Мы спустились ниже, к болоту, к самым зарослям. Где-то рядом стучал дятел. Я прислушивался, искал глазами, но напрасно. А дятел всё тук-тук, тук-тук. Колька швырнул наугад сучком, дятел смолк: или притаился, или улетел.
— Может, читать будем? — спросил я.
— Сыро, — ответил Шурка. — Уж читать, так сидя, с толком.
— А мы на ногах, — предложил я и потянул из-за пазухи книгу.
Петька смахнул с одной из кочек росу, уселся и сказал:
— Ну, кто там жил да был?
Мы не стали рядиться, кому читать книгу. Я сразу протянул её Шурке. Он передал мне бич и открыл первую страницу, открыл и принялся рассматривать.
— Ты что, про себя вздумал читать?
— Нет, тут картинка.
— А коли картинка, так всех обноси.
Шурка повернул книжку к нам. Посредине листа была нарисована огромная птица с горбатым, будто переломленным носом. Эта птица летела по ущелью, дно ущелья пропадало в темноте, а вершина — в облаках.
— Я уж знаю, — заявил Петька. — Мужик — как его? — а, Синдбад. Синдбад начнёт целиться в эту ворону, а она взмолится: «Ой, не стреляй в меня, я тебе пригожусь».
— Ага? — вопросительно глянул на Витьку Колька.
— А вы не гадайте, как цыгане, лучше по порядку.
— Поди, сам не знаешь…
Шурка перелистнул и принялся читать:
— «Давно-давно жил в городе Багдаде купец, которого звали Синдбад. У него было много товаров и денег, и его корабли плавали по всем морям. Капитаны кораблей, возвращаясь из путешествий, рассказывали Синдбаду удивительные истории о своих приключениях и далёких странах, где они побывали. Синдбад слушал их рассказы, и ему всё больше и больше хотелось своими глазами увидеть чудеса и диковинки чужих стран. И вот он решил поехать в далёкое путешествие…»
Я почувствовал, что Витька дёргает меня за локоть.
— Дай, пожалуйста, мне бич.
Я держал кнутовище под мышкой, не оборачиваясь, ослабил руку, и Кожин вытянул его. Затем Витька крадучись отделился от нас и побежал вверх, к Клубничному березняку.
— Куда это он? — спросил тихо Петька.
Шурка оторвался от книжки и свистнул. Витька остановился, обернулся и прокричал:
— Вы читайте, читайте… Я овец постерегу, а вы почитайте. — И он побежал дальше, волоча за собой бич, временами неловко, стороной, выбрасывая его вперёд.
— Ишь ведь понравилось, — заметил с улыбкой Шурка. — Ну ладно, где я тут отнялся… А, вот.
У Кольки уши торчком, он их ещё ладонями оттопырил, чтобы было слышнее. Ружьё он держал в обнимку, прижатым к плечу.
Петька слушал, глядя в землю и скребя ногтем железнодорожный крестик на пилотке.
Шурка читал не торопясь и не запинаясь, правда, без выражения, но и люди и животные представлялись нам живыми.
Доставалось же Синдбаду. То он высаживался на остров, который оказывался рыбой, то попадал в когти к гигантской птице Рухх, которая кормит своих птенцов слонами, то встречался с великаном и выкалывал ему глаза. И ещё, и ещё. И всегда все спутники Синдбада тонули, а он спасался. Это, пожалуй, не сказка, а враньё, но всё равно интересно. А вдруг вот этот бугор, на котором раскинулся наш Кандаур, вовсе не бугор, а рыба, и сейчас она шевельнётся. А из болота возьмёт да и выползет змеища, выберет самого жирного из нас, наверное Кольку, и сожрёт… Мне начинало казаться, что это не Шурка читает, а сам я сочиняю и рассказываю.
Стадо ушло далеко. Мы спохватились и пошли широким шагом вдогонку, разминая затёкшие суставы.
— Зачитались? — встретил нас Витька.
На его щеке мы заметили малиновую полосу от виска до подбородка.
— Что это? — спросил я.
Витька плечом прижался к щеке, потом дотронулся рукой:
— Заметно?
— Горит прям.
— Бичом… У вас тут есть один баран, какой-то недоразвитый, — старается удрать. Я сперва кричал на него, потом стал грозить, потом уж и размахнулся, да вот… Заметно, говорите? Толя сегодня ахнет.
— Боевое крещение, — снова ввернул Петька. — Дай-ка.
Он взял бич, отошёл от нас, крутнул над головой, дал руке движение вспять — и бич выстрелил. Петька важно молчал. Вдруг Колька отломил тонкую, длинную тальниковую ветку, зажал её в кулак, дёрнул против «шерсти» и сбил все листья, кроме одного на самой вершине.
— А вот гляньте, — вытянул руку с веткой. — Шурк, щёлкни-ка.
— Да ладно.
— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Витька.
Тогда Шурка взял бич, откинул назад, посмотрел, как он лежит, быстро перебросил взгляд на обвисший листик и рванул кнутовище; бич мелькнул — листик с треском отвалился, ветка почти не дрогнула.
— Удивительно! — проговорил Витька.
У меня дрожь пошла по спине от гордости за Шурку. Всегда гордишься товарищем, когда он сделает что-нибудь славное. Так и хочется крикнуть: «Вот какие наши!»
Петька тоже решил отличиться. Он поднял листик с перебитым корешком и протянул Кольке.
— Подержи-ка, я тресну.
— Прям в руке?
— А то как же!
— Нет уж, — отмахнулся Колька. — Огреешь меня, глаз-то вон косит из-под лодки-пилотки.
Неожиданно Витька сорвал с берёзки лист и, взяв его за кончик, отвёл в сторону.
— Бей!
Мы насторожились, глядя на него. Петька только хлопал глазами, будто с испуга, потом спросил:
— Прям в руке?
— Конечно. Ведь ты хочешь прямо в руке?
— Нет. — Петька опустил бич. — Я взаправду могу смазать, а смажу да по руке — это сразу кровь, как на войне. Нет!
Tags: "Кандаурские мальчишки"
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments